Кабинет Аластора Грюма

9 сообщений / 0 новое
Последняя публикация
Последнее посещение: 1 день 13 часов назад
Кабинет Аластора Грюма

Аластор Грюм, бывалый аврор и близкий друг директора Дамблдора, занял эти комнаты по прибытию в замок в сентябре 1994 года. Не то чтобы Аластор считал себя слишком требовательным, однако перспектива жить и работать рядом с классом защиты от темных сил вызывала у него ничто иное, как явное раздражение, потому он предпочел отдельные комнаты там, где далеко не каждый школьник сможет его отыскать. На выбор помещения повлияло и то, что оно находилось на цокольном этаже, откуда человек знающий, — а уж поверьте, Аластор Грюм к таким людям относился, — мог найти дорогу в любую часть многовекового замка.

Это был один из заброшенных классов, доселе не принадлежавший ни одному из профессоров Хогвартса, соответственно, и не хранивший следов пребывания никого, кроме, пожалуй, вездесущих школьных призраков.
Помещение было компактным, — ничего лишнего, помимо одного небольшого окна, — а потому удобным во всех смыслах этого слова. Завалы школьных парт сменило по истине спартанское убранство: самая обычная кровать, пара стульев, стол — вот и все нехитрое имущество Аластора Грюма.
Хотя постойте, не будь наш бравый аврор преподавателем защиты от темных сил, если бы у него не было минимум дюжины проявителей врагов всех форм и видов, из всех стран, где волшебники когда-либо изобретали оные. За всю свою жизнь Аластор Грюм обзавелся таким количеством недругов, что именно эти артефакты, как он убедился, сослужили ему лучшую службу.

С начала сентября старый аврор проводил в этом помещении почти все свое свободное время. Поговаривают, даже ужин домовики приносили из Большого зала к дверям этих комнат, а мнительный Аластор забирал его только после тщательной проверки. Так ли в самом деле был озабочен старый аврор собственной безопасностью? На этот вопрос ответом послужит ничем не примечательный сундук, бережно скрытый за непрозрачной шторкой. Именно в этом сундуке в условиях строжайшей секретности содержался его пленный.
Ежели в расписании профессора Грюма стояли лекции, по он тратил минимум два часа в день на то, чтобы окутать комнаты в плотный кокон всевозможных защитных чар, установить в самых неожиданных местах ловушки, которые обязательно его оповестят о присутствии незванного гостя. И если вы вдруг решите прислушаться, то ваших ушей коснется едва уловимый звон — так поет воздух, заряженный немыслимым количеством охранных заклинаний. 

Последнее посещение: 1 неделя 5 дней назад

— Альбус, это возмутительно! 
— Профессор МакГонагалл, эти дети — наши ученики. Нам ли не знать, как они непоседливы, когда в них горит стремление изучать окружающий их мир. 
— Но не нарушая параллельно с пару десятков школьных правил! Запреты предполагают под собой логическое обоснование, но они ему не внемлют. Не чураясь последствий, они попирают...
— Хогвартс — в этом году одно из самых безопасных мест в Магической Британии. Вам ли не знать, Минерва? Месяцы приготовлений, пристальное внимание общественности, охранные заклятия, иностранные делегации, стены нашего замка видели и не такое... 
— Так будет не всегда, Альбус. Замок не вечен! И вспоминая прошлые годы!.. Открытие Тайной комнаты, нападение на хранилище философского камня. Нам просто необходимо донести до студентов то, что они обязаны считаться со школьным уставом, потому что однажды это может действительно закончиться трагедией. В этом же году ставки особенно высоки: к Хогвартсу приковано внимание мировой общественности! — Голос декана Гриффиндора звенел от живого возмущения. Минерва МакГонагалл была не на шутку обеспокоена: не успел начаться знаменательный учебный год, а студенты славного львиного факультета снова отличились.
— Будьте с ними помягче, профессор МакГонагалл, — директор Дамблдор предельно снисходительно дал понять, что разговор окончен. 

Порой создавалось впечатление, что школа чародейства и волшебства Хогвартс в ночное время оживлена более, чем в дневные часы. Дело было после отбоя. Путь директора Дамблдора лежал через сонные коридоры, посреди которых иной раз приходилось задерживаться в тени, чтобы милостиво пропустить полуночных студентов. Он примерно представлял, когда удача оставит их  — седобородый волшебник знал, что у каждого из патрулирующих коридоры преподавателей была своя вотчина и всамделишный любимый маршрут. Отчего-то любимые же маршруты у студентов из поколения в поколения часто совпадали, а сферы интересов предсказуемо охватывали одни и те же вещи: ну кому не будет любопытно пройтись по подземельям ночью или отправиться в сторону Запретного леса, по пути не забыв поддразнить Гремучую иву? Счел бы директор Дамблдор случай благоприятным, и он с удовольствием затаился, наблюдая жизнь полночного замка. Однако именно сегодня имелось дело, не требующее отлагательств, а потому время ему не принадлежало.
Альбус Дамблдор старался выбирать кратчайшие пути до кабинета преподавателя по защите от темных искусств и вопреки этому все равно наткнулся на особо упрямые двери, которые не готовы были пропустить вперед даже после вежливой просьбы. А если добавить до кучи еще и некоторые некстати  уснувшие портреты, которые директор Дамблдор деликатно решил не будить, то в конечном итоге его опоздание на рандеву с Аластором Грюмом уже можно было отнести к вопиющей непунктуальности.

— Смотрю, вы освоились, профессор Грюм,седобородый волшебник примирительно взял первое слово на себя, на лице его сияла добродушная улыбка. — Сегодня выдался, право, удивительный вечер. Не знай я лучше наш замок, я бы даже предположил, что его коридоры сознательно старались меня увести дальше от твоего, Аластор, кабинета. Сдается мне, что Хогвартс чувствует наше беспокойство и начинает тревожиться сам.
Аластор в своем репертуаре рыкнул что-то невразумительное. Этого мудреного опытом аврора всегда отличала неподкупная честность и неутолимый голод до справедливости, на алтарь которой он готов возложить многое и многих, не исключая самого себя. Тот, кто знал Аластора Грюма хотя бы не первый день, — в их же случае можно сказать, что они знакомы без одного дня жизнь, — прекрасно понимал, что этот самоотверженный человек будет раненым зверем вгрызаться в землю, но не допустит новых невинных жертв. Старый добрый Аластор. 
Благодушие неохотно, но верно сошло с лица, уступив место неподдельной тревоге, и директор Дамблдор, заложив руки за спину, проследовал ближе к дальней части кабинета. Почти поравнявшись с аврором, Альбус вынул из складок мантии миниатюрного вида склянку, которая опустилась с тонким звуком на массивный стол. Сегодняшний вечер сводил к точке схода события последних месяцев, переживания минувших дней и, возможно, определял вектор развития будущности целых поколений, не знавших горя войны и  тирании одержимых идеей. 
Из века в век складывалась бессмертная сказка-быль о том, как ответственность за мгновение, когда вершатся судьбы, мирно спящих в своих кроватях ребят и пока ничего не ведающей Англии, ложилась на плечи именно тех волшебников, которые дерзнули поручиться за благополучный исход. Хогвартс за все время директорства Альбуса Дамблдора отличался необыкновенным дарованием благосклонно хранить секреты сильных мира сего. И если на его век осталось еще хотя бы малая толика надежды на счастливый случай, старый волшебник хотел верить в то, что сколь бы ни было опрометчиво привести в школу чародейства и волшебства Хогвартс
беглого пожирателя смерти, древние стены охранят и утаят сей факт от любого любопытствующего и непосвященного.

Последнее посещение: 1 неделя 46 мин. назад

Ублюдок был здесь уже третью неделю: дышал сладким воздухом, ел сносную еду, жил. И это было чертовски неправильно. Для старого аврора это было чересчур. Подумать только, да Дамблдор даже строго настрого запретил трогать пленника, пока мальчишка-зельевар, много о себе мнящий и до скрежета в зубах нерасторопный, не приготовит блядскую сыворотку. Грозный глаз тщетно боролся с желанием взять эту вонючую летучую мышь за грудки и хорошенько встряхнуть, стирая с его лица и тень издевки. Таким, как он, не место здесь. Что сальноволосый, что этот должны знать свое место, и лишиться Грозному Глазу второй ноги, если кто-то кроме него, им это место покажет. Размозжить бы их головы о мощеные коридоры. Размягчить мозг самыми изощренными пытками, по сравнению с которыми и билет в Азкабан с последующим поцелуем дементора покажется детской игрой. Сломить их волю. Стереть сам факт существования этой мрази. Грозный Глаз грузно облокотился на столешницу с тридцатью тремя проявителями врагов. Его глаза. Его защитники. Его неподкупные судьи. Диковинные устройства жили своей жизнью, отражая в стеклянных поверхностях сотни сотен призраков прошлого и тысячи тысяч ненавистных ему бесов. Грозный Глаз не считал их за людей. Грозный Глаз не прощал того, что мягкотелый Альбус называл ошибками. Черта с два! Когда платой за ошибку становится чья-то жизнь, только жизнью ошибившегося это можно искупить. Старый аврор свирепо зыркнул на наконец пришедшего.

— Альбус, — проскрежетал он, — ты так торопился на главное представление вечера, что не прошло и века. Ишь, дыхание сбилось, — старый аврор полоснул еще одним сердитым взглядом по фигуре высокого мага и, решив более не испытывать его обманчиво ангельское и далеко не безграничное терпение, настырно протянул руку. — Ну? Твой опекаемый справился со своей работенкой? Вопросов не задавал?

С рыком негодования Грозный Глаз проследил за тем, как Дамблдор простодушно поставил склянку на стол, и как только директор переключил свое внимание на скрытой за защитной материей сундук, метнул невербальное в зелье. Стекло разрезало тусклой молнией полотно пространства класса, и зелье наконец оказалось в жадной руке, стиснувшей его со скупостью человека, знающего цену времени. Любит же старый интриган все эти реверансы и книксены. К дьяволу! Грозный Глаз слишком долго ждал цепным псом извиваясь у ног хозяина, который, видимо, забыл, что держи ты впроголодь любую шавку — начнет скалиться и на руку кормящую.

Порывисто жестикулируя, Грозный Глаз снимал паутины защитных заклинаний, расплетал свои же туго связанные магические канаты, не оставляющие пленнику и шанса, разбивал цепи собственного яростного нетерпения. Грозный Глаз пошатнулся, подкошенный предосторожностью переплетенной собственной же мнительностью. Они требовали от него много больше сил и концентрации, чем еще пару лет назад. И тут на ум приходило две невеселые мыслишки. Либо сволота-немощность берет свое, — Грозный Глаз презрительно сплюнул в сторону сундука; либо старый аврор наконец-то перерос сам себя — и тут он хрипло засмеялся, явно согреваемый подобной перспективой и чем-то явно покрепче, что украдкой хлебнул для твердости руки из припрятанной фляги.

Вот теперь можно начинать. Защелки сундука звучно лязгнули, раздался хлопок аппарации. С палочкой на изготовке он как раз вовремя перехватил юнца и с силой усадил на уже приготовленный стул. Ишь, ретивый, многовато у него энергии для того, кто сидел на скудной жиже, едва ли вполовину столь же питательной, как та блевотина, которой здоровяк-лесничий кормит своих флоббер-червей. Грозный Глаз хлопнул пленника по одной щеке, по второй, привлекая его рассеянное внимание к себе. 

— В твоих же интересах быть податливым и послушным. В противном случае я буду зол, а ты помнишь, что бывает, когда я злюсь? — Грозный Глаз еще раз для верности похлопал его по щеке, после чего вцепился пальцами в глотку и грубо надавил на подбородок, вынуждая приоткрыть рот. Не проронив ни капли, Грозный Глаз влил содержимое склянки в рот пленного и даже великодушно съездил ему по спине, когда тот закашлялся.

Последнее посещение: 2 недели 6 дней назад

— Прошел ведь только день, да? — Он сидел на холодном полу наглухо забитого пространства. Тишина громко била по барабанным перепонкам. Кажется вчера он завел себе нового друга – оторвал кусок рукава рубашки, который с натяжкой был похож небольшого червя. 

— Это тебе, — бережно смятый в плотный шарик кусочек хлеба от легкого щелчка покатился по полу, – считай это своей долей. Так сказать – за компанию. Он смог найти только один самый теплый уголок из всех. Тени, казалось, они были везде.

— Полагаю, я скоро выберусь. Но не отчаивайся, мое место наверняка займет кто-то другой, — он пододвинулся ближе к одной из самых чистых стен, — увы, я не думаю, что он будет так же щедр как я. Я имею в виду - в плане крошек. В любом случае, не ограничивайся только этой коробкой. Снаружи - целый мир! Который, время от времени, да награждает честолюбивых. Запомни мои слова. Сегодня крошки, а завтра тебе достанется целая булка.

Получив в ответ от червяка полный непонимания взгляд, Бартемиус улыбнулся:

— Да не за что. Я все равно больше не могу есть это дерьмо.

Неожиданно окружающее его пространство затряслось. Поддаваясь инстинкту, он поднялся с места, ожидая получить новую порцию пищи. Однако, вместо привычного обряда, пожиратель оказался на свободе, впервые за долгое время. 
Он немного пошатнулся, после того как трансгрессионное заклинание закончилось и комната перестала вертеться:

— Моя первая дверь! Можно бежать. А я говорил ему, что выберусь отсюда!
Резкий рывок на свободу был грубо остановлен. Ворот рубашки резко стиснул горло и перекрыл кислород. Кто-то грубо потащил пожирателя назад. Барти постарался отдышаться, но в следующую секунду оказался на стуле.
Клещи ремней плотно сомкнулись на руках.
Оп-пля. А это было неожиданно.  Последний раз он видел этого одноглазого человека, когда тот открывал сундук для кормежки. Сегодня рыжий был не столь любезен. Зачем-то обмотал веревками.
— О, дверь! Ну-ка, подвинься в сторонку, дай я ей еще полюбуюсь. 
Видимо, просьба пленника не была услышана, да еще и в подарок прилетели целых две пощечины. 

— В твоих же интересах быть податливым и послушным. В противном случае я буду зол, а ты помнишь, что бывает, когда я злюсь? 

— Да-да. Злишься и противно воняешь гоблинским пометом. Как такое забудешь?

В памяти Барти Крауча-младшего давно были прорехи. Он путался в днях, числах. Частенько не мог определить границы снов и реальности. Пощечины были не такими уж и легкими, но послужили своего рода знаком печальных реалий.
Барти вынырнул из своего заточения во второй раз. Перед ним стояла его недавняя жертва. Тот самый, сумасшедший аврор. Темный Лорд дал четкие указания схватить и привести к нему. Но Крауч провалился. Сколько должно быть терпения у такого великого волшебника, чтобы спускать все промахи своих слуг?
Тем не менее, вчерашняя жертва не походила на ту немощную цель, на которую была охота.
Барти дернулся, как только увидел небольшую склянку в руках одноглазого. Веревка нервно скрипнула, только сильнее стягивая тело. Очевидно - очередная зачарованная вещица из закромов старой гвардии.

Крауч не сдавался. Даже когда в него силой влили неясное зелье. 

 
Последнее посещение: 1 неделя 46 мин. назад

Альбус, низкий поклон, не вмешивался, спокойно внимая происходящему и просто позволяя делать свою работу. В этом состояло кардинальное отличие Дамблдора от министерских крыс и отдельно взятой треклятой кучки сердобольных авроров. Они еще с этикой цацкаться пытались, многих, к слову, это и довело до гробовой доски.
— Назови свое имя, — рыкнул старый аврор, пристально всматриваясь в изможденное лицо. Они с этим недоноском разделяли не только последние недели тесного знакомства, синюшные палитры разводов от которого были надежно спрятаны на теле пленного, но бессонные ночи, монотонно протекающие минуты и часы до рассвета.  
Бартемиус… Крауч… младший,растрескавшиеся губы неохотно выпускали слова. Грозный Глаз злорадно усмехнулся. Зря трепыхаешься, ублюдок. Сыворотка рано или поздно сделает свое дело, за Грозным Глазом оставалась только подсобить и ускорить этот процесс.
— Год рождения. Возраст.
Тридцать... два... года…тысяча… девятьсот..
— Год окончания Хогвартса. Имя матери. Отца? — Требовательность тона ни на секунду не позволяла усомниться, что хозяином положения являлся никто иной, как допрашивающий. Вопрос следовал за вопросом, ответ за ответом.
— Назови мне имя своего хозяина? — Тон старого аврора сменился. Он словно случайно обронил этот вопрос в череде предыдущих.
Темный Лорд,юнец зажмурился и все же осторожно выдавил, сам не понимая, стоит ли ему бережно хранить эту информацию или с гордостью декларировать имя обожаемого хозяина. Грозный глаз вперился взглядом в мальчишку, будто надеясь в нем, как в книге, считать его самые сокровенные мысли. Слегка помедлив, старый аврор вкрадчиво задал следующий вопрос. 
— Каким образом ты сбежал из Азкабана? — Далее последовала небезынтересная история о том, как сентиментальные родители не смогли оставить их урода-сына гнить в тюрьме за все преступления, которые он совершил. Сентиментальные старики, видать, решились разделить его грехи на всю семью. — Необходимо будет отправить сову в Министерство. Разорви меня горгулья, если старый Барти сейчас живет и здравствует в трезвом уме. Скорее всего, Визенгамот уже под влиянием чьего-то Империо, — кинул сухо через плечо. Грозный Глаз не хуже Дамблдора понимал, чем грозит побег даже одного вшивого ублюдка из Азкабана. По самым пессимистичным прогнозам, министерство пало, считай, и не начав сражаться, доверять — некому, а Магическую Британию ждала как минимум еще одна смута. 

 
Последнее посещение: 2 недели 6 дней назад

Не надо было жрать перед свиданием.

Удерживая в себе скудные крохи вчерашнего обеда, он постарался oтплeвaтьcя от остатка зелья, но безуспешно. Аврор знал свое дело слишком хорошо. Это, очевидно, была сыворотка правды. Далеко не первая влитая и выпитая Барти, поэтому определить её было не сложно. 

Сейчас должен отключиться мозг. Я не должен говорить…

Но - не получилось. Губы сами выбили имя на надгробной плите Пожирателя. В ту же могилу отправились вопросы про его возраст, родных и Темного Лорда. И тело, и разум раз за разом предавали его. Они жили собственной жизнью, неподвластные беснующейся в протесте воле. Он без запинки выкладывал все, что было нужно его мучителям, и чувствовал себя при этом настолько правильно, будто переквалифицировался в дамблдорскую подстилку. Внутри него ожил давний страх, знакомый только тем, кто готов умереть за идею и при этом попадает в плен к неприятелю. А вдруг метке не выдержать? А вдруг он предаст Хозяина? 
Страх — это все, с чем ты живешь в такие моменты, и не так важно в какую правду ты веришь и каких обетов придерживаешься, важно лишь — готов ли ты ради этой правды расстаться с жизнью? Сомнения для Крауча сейчас слишком большая роскошь.

— Метку в небо на Чемпионате Мира по квиддичу запустил ты?

Я не должен говорить...

Когда закапываешь человека, 
как ты думаешь, что является самым важным?

Ну, я даже не знаю. Гроб? Земля? Лопата? 
Нет, мой дорогой друг…
 Эпитафия. 

Мы с Винки услышали их. Мы услышали Пожирателей смерти. Тех, кто никогда не был в Азкабане. Тех, кто ни минуты не страдал ради моего хозяина. Они повернулись к нему спиной. Они не были порабощены, как я. Они могли искать его, но они этого не сделали. Они просто развлекались с магглами. Их голоса разбудили меня. Мое сознание стало ясным, как никогда. Я был разъярен. У меня была палочка. Я хотел напасть на них за то, что они предали моего хозяина. Отец вышел из палатки, он поспешил на помощь магглам. Винки испугалась, увидев, как я разгневан. Она использовала свою собственную, эльфийскую магию, чтобы привязать меня к себе. Она вытащила меня из палатки и уволокла в лес, подальше от Пожирателей смерти. Я старался задержать ее. Я хотел вернуться к лагерю. Я хотел показать этим Пожирателям смерти, что такое истинная преданность Темному Лорду, и наказать их за ее отсутствие. Я использовал украденную палочку, чтобы запустить в небо Черную Метку. Появились волшебники из Министерства. Они разбросали оглушающие заклятия повсюду. Одно из заклятий прошло между деревьями, за которыми прятались мы с Винки. Связь между нами была разорвана. Мы оба были оглушены. Когда Винки нашли, отец знал, что я должен быть неподалеку. Он обыскал кусты рядом с тем местом, где нашли ее, и обнаружил меня. Он дождался, пока остальные волшебники из Министерства разойдутся. Он снова наложил на меня заклятие Империус и отконвоировал домой. Он уволил Винки. Она подвела его. Она дала мне возможность завладеть палочкой. Она почти дала мне возможность убежать.

Слова лились сами по себе. Как будто кто-то повернул кран на полную, и теперь нескончаемый поток было не остановить. Каждая фраза отдавалась колоколом в голове и завершилась тихим сорванным криком.

Последнее посещение: 1 неделя 46 мин. назад

— В каком году ты получил метку? — Пленный едва не подавился словами, раскрыл было рот, однако оттуда не вылетело ни звука. Из горла вырвался сдавленный хрип, как если пленному внезапно стало действительно больно. — В. Каком. Году. Ты. Принял. Метку?! — Юнец морщился и корежился, но не издал ни звука. С отсутствующим видом он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Грозный Глаз прошелся загрубелой пятерней по соломенным патлам и со свистом втянул воздух. 

— Кто был с тобой в ту ночь? Кто помогал тебе проникнуть в мой дом?! Что ты молчишь, сученыш, я же видел его! Кто была та крыса, что драпала из моего дома, пока я тебя вязал?! — За каждым фразой следовала оплеуха, а то и тычок. Если быть совсем уж честным, то Грозному Глазу просто надоело церемониться с пленным, как если бы он был гребаной английской королевой, потому старый аврор искал лишь повод для того, чтобы употребить в действие единственное, во что он верил больше, чем в железную волю — силу. И юнец не заставил себя ждать. Более чем опрометчиво с его стороны было надеяться на то, что едва заметно приподнятые уголки губ ускользнут от внимания его истязателя.

— Щенок! — взревел Грозный Глаз и наотмашь ударил нахального юнца по лицу. — К р у ц и о!Непростительное влетело в пленного с такой силой, что стул, на котором он сидел, проехал с десяток сантиметров по полу, оставляя за собой глубокие царапины на каменных плитах. Скрип сменился жалобным треском спинки, когда юнец выгнулся, всеми мышцами, жилами, буквально кровью чувствуя на себе ненависть Грозного Глаза. Конвульсивно содрогаясь, юнец обмяк, а Грозный Глаз наконец почувствовал что-то сродне мрачному удовлетворению. 

В плечо вцепилась властная рука и потянула назад. Грозный Глаз не стал сопротивляться, настороженно наблюдая за тем, как седобородый высокий волшебник в несуразной мантии звездочета выступил вперед. Похоже, Альбус решил наконец-то серьезно взяться за дело.

 
Последнее посещение: 2 недели 6 дней назад

Круцио. Как это тривиально. Впрочем, не зря Барти относился с нежной любовью именно к этому пыточному заклинанию. Представьте, — о, просто представьте! — что вам дарят билет на аттракцион по всем видам судорог, которые могут сжать ваши мышцы; по всем видам плавилен, в которые могут опуститься ваши кости и сосуды. О да, каркас его тела плавился, стекая в борозды жил, мешаясь с магмой бурлящей крови. Если вы хоть на секундочку религиозны, то можете считать именно это заклятье — вашей персональной экскурсией по семи из девяти кругов ада с дополнительной опцией принять ванну в одном из котлов, где такой вот одноглазый черт будет вас тыкать вилами и шпынять в перерывах между попытками утопить или свернуть к херам шею. О да, он любил Круцио. Жаль только, что не сам Бартемиус был его создателем.

Мертвец внутри него сгорел до тла. Это было правильно. Пускай он, а не я будет забит и заколочен. Не дождутся. Бартемиус пока не сыграл в ящик.

Его бросало то в жар, то в холод. Каждый переход сопровождался серией судорог. Крауч качался на стуле то ли в такт этой дрожи, то ли в такт какой-то глупой песенки, всплывшей в сознании еще из той, далекой жизни.

И это помогло. Сознание прочистилось, боль в теле отступила. Он продолжал движение по инерции, тогда как его мысли были уже далеки от пытки. Ему, Бартемиусу Краучу, удалось. Это была его первая персональная победа.
А ведь он неплохо держался.
Рано. Слишком рано его закопали, и в ответ на эту самонадеянность он готов был смеяться им в лицо. Злобный кровавый оскал завершил возвращение к живым.

Крауч поднял голову и с вызовом  взглянул в единственный здоровый глаз аврора. Одноглазый почему-то пошел на попятную, уступая место второму дряхлому старику.
— Дир-ректор, — Крауч буквально выплюнул издевательское приветствие. — Сколько лет, сколько зим, —  самонадеянный старик Дамблдор еще со школьных лет  вызывал у Барти лишь раздражение. Ни черточки в нем не изменилось: все тот же всепонимающий и всепрощающий вид, вшивая старая мантия с колпаком точь в точь с головы какого-нибудь домашнего эльфа и редкая бороденка. Сейчас еще задвинет телегу о любви и будет ждать, что он, Бартемиус Крауч, пустит слезу раскаяния и преподнесет ему все ответы на блюдечке с голубой каемочкой. И может, с кем-то это и пройдет, да вот только не с ним. Крауч чувствовал силу своего хозяина, который недаром, — ой, недаром, — оставлял на приближенных свое клеймо.
Темная метка — не только символ отличия, который нужно принимать с гордостью, но и величайший подарок. 

Бартемиус Крауч не дрогнул и упрямо вперился взглядом в васильковые глаза.
Цепляйся за разум. Ищи щели. Я обещал, что выберусь. Я ведь говорил Хозяину, что смогу. Старик ничего не узнает. Никогда.

 
Последнее посещение: 1 неделя 5 дней назад

Траурное звучание непростительного заклинания резануло по ушам. Подобных аврорских игрищ седобородый волшебник видел не мало, тем не менее методы Аластора вопросов не вызывали. Если бы старый вояка не был надрессирован добывать информацию бескомпромиссно быстро при этом не чураясь способов, порой, страшных — совершенно точно в Первую Магическую войну невинных жертв было бы больше. Однако вновь слышать это в мирное время представлялось выше его сил. 

— Достаточно, — директор Дамблдор шагнул вперед и коснулся плеча разъяренного аврора. — Аластор, достаточно, — в голосе волшебника зазвучал металл, а пальцы уже с силой сомкнулись на плече, властно отводя аврора назад. Методы Аластора вопросов не вызывали, но явное удовольствие, отражающееся на его лице казалось непозволительным. Бесцельное насилие ведет лишь к деспотизму и произволу. Стоит ли им опускаться до уровня той силы, с которой они пытались бороться все это время? 

Перед ними сидел изнуренный пытками и недосыпом, пустившийся во все тяжкие и опозоривший свое имя, жестокий и полубезумный, однако обезвреженный пожиратель смерти. Когда с испуганного лица сходила маска самоуверенности, в нем гораздо проще было узнать того мальчишку, который среди студентов же когда-то ходил по коридорам этого самого замка. Возможно, также приходил в этот кабинет, ища ответы на свои вопросы. Мог ли он когда-то предположить, что станет пленником в месте, которое когда-то считал домом? С другой стороны, считал ли, если всей своей жизнью пытался доказать, что принципы гуманности, сострадания и высшей степени человеколюбия не стоят и кната в тени величия человека, если человеком он еще являлся, которого он назвал своим хозяином. 

Ранее узнанное юное лицо растворилось в ожесточенно-острых чертах Барти Крауча младшего. В следующие мгновения стул с привязанным пленником приблизился, скрип ножек по древней кладке векового пола стал аккомпанементом к невнятным ругательствам почти безумного пленника. Высокая фигура седоборого волшебника тенью нависла над ним, сапфиры пронзительных глаз смотрели с напускным равнодушием, за ширмой которого скрывалось больше тихой грусти, чем гнева. Как известно, по соседству с ней ли — с печалью не селятся звезды, к тому времени они уже успевают опасть, оставив раны-росчерки в бесхитростных душах. Отблеск звезд отражался лишь в одеянии седобородого волшебника: они броской насмешкой переливались на сиреневой мантии звездочета с чудаковатым остроконечным колпаком. Впрочем, сейчас, казалось, потемнело и само облачение директора Дамблдора, представляя весь его образ в ином свете.

Тонкие холодные пальцы обвили недвижную руку сидящего, отчего он содрогается, как от одного из аласторовых ударов. Директор Дамблдор склонился ниже, его крючковатый нос почти соприкоснулся с лицом пленника. И можно было бы подумать, что у старика просто неважное зрение, раз для того, чтобы рассмотреть молодого человека перед ним, ему необходимо нарушать его личное пространство. Однако цепкие пальцы седобородого волшебника впились в запястье Барти Крауча, которому только и оставалось, что попасться в уже расставленные силки.

— Барти, мой мальчик, ты ничего не хочешь мне сказать? — Вопрос звучит знакомо, а голосе — мед и ласка. Зрительный контакт позволил седобородому волшебнику без особых усилий скользнуть в чужое сознание, как если бы оно было спокойной водной гладью. Мгновение, и на лице пленного отразился первобытный страх, таким чужеродным для него было беспрепятственное вторжение в его мысли. Спокойнее, — рука седобородого волшебника хладнокровно сжала руку пленного, паника которого рябью отражалась на картинах его памяти. В его уютное одиночество вероломно ворвался кто-то сторонний, не позволяя спрятаться, разоряя его жилище, залезая в самые укромные уголки, вытаскивая на свет божий все ценное, что у него сейчас было — рубеж за рубежом его мозг, его мысли и даже его чувства переставали принадлежать ему одному. Сознание пленного чувствовало присутствие хищника, взявшего след. Сознание пленного опрометчиво все еще пыталось защищаться. 

Брови седобородого волшебника  поползли к переносице, когда он отбросив всякую деликатность, увеличил давление вдвое. Теперь директор Дамблдор не спрашивал разрешения, а был направляющей силой, беспощадно перебирающей воспоминания и пренебрежительно откидывающий в сторону все ненужное. Интересующая его информация имела свой след. Неоново-зеленое свечение, явно характеризующее убивающее проклятье, кованой цепью соединяло сотни картин прошлого. Интересующая его информация имела и свой характерный запах, по которому, правда, ориентироваться было труднее. Жизнь Барти Крауча младшего пахла железом крови и приторной сладостью смерти. Интересующая его информация имела и свой характерный звук. Но им директор Дамблдор старался пренебречь, ведь крики и мольбы о пощаде резали по милосердному сердцу без ножа. Впрочем, великая ли это цена, сердце древнего старика? 

Директор Дамблдор соединял между собой обрывочные диалоги, угадывал последовательность красок и тонов в тонкой материи темных полотен тюремных дней, вытравливал ядовитые переживания встречи с умирающей матерью. Директор Дамблдор ткал полотно из свежих наваждений и грез о свободе и мести. 

Кончик языка холодил одуряюще свежий воздух. Ночное пиршество, разгулье пожирателей смерти на чемпионате мира по квиддичу. Триумф и сладострастная дрожь при виде черепа и вьющейся по млечному пути змеи, заклеймивших августовское ночное небо. Ощущение ускользающей свободы на кончиках пальцев. Паралич страха и удар об уже по-осеннему холодную землю. Совсем близко, изборожденное морщинами и тревогами о будущем знакомое лицо. Так вот каким ты видишь своего отца. Старайся лучше, об этом ты нам уже поведал. 

В таком случае, может быть, ты более охотно поделишься с нами воспоминаниями о последней ночи перед новым заточением? Затхлый воздух буквально звенел от количества охранных чар, наложенных на жилище выжившего в ту войну старого аврора. Чувствовалось, что он явно гордился проделанной работой, если бы только спину не хватал чертов радикулит, можно было бы тратить много больше времени на установку и старых забытых ограждений. Радикулит? Нет, Аластор, у тебя в гостях я уже бывал.

— Аластор, не мог бы ты отойти к дверям? — Легилименция такой мощи подобно черной дыре стремилась утянуть в пучину не только пленного, но и одного из допрашивающих. Третья сторона отступила еще дальше от происходящего, оставив только бессильную ярость Барти Крауча младшего, лишившуюся своего последнего пристанища. Темные акварели реальной битвы с аврором зациклились, тесно переплетаясь с эскизами, иллюстрирующими победу в поединке. Время от времени последние, окрашенные красками жгучего желания, словно становились отчетливее. Он мог заслужить благосклонность и поощрение. 

— Мой мальчик, давно ли ты получал приказы? — Воспоминания покрылись уже знакомой рябью, судорожно мелькая перед внутренним взором. Сдвинуться с места не получалось ни вперед, ни назад, ни возвысится над баталией в надежде увидеть закулисье, ни взглянуть на битву глазами самого пожирателя. Седобородый волшебник тактически отступил, прощупывая границу невидимого глазу барьера. — Хорошо, давай иначе. Будь добр, скажи, зачем ты напал на Аластора Грюма? — Веритасерум с готовностью впился в губы пленного, остервенело срывая с них признания, и в то же время что-то более мощное зажимало ему рот, вынуждая буквально задыхаться от невысказанных слов. Барти Крауча младшего трясло мелкой дрожью, но не боли — триумфа. Он ликовал. Он был готов смеяться им в лицо.  — Выполнял ли ты чью-то просьбу? — Вкрадчиво уточнил седобородый волшебник, и только заливистый хохот послужил ему ответом. Пленный все смеялся, не ощутив, что его сознание снова свободно. Директор Дамблдор сделал шаг назад и заложил руки за спину, с высоты своего роста смотря на обманутого чужим торжеством пожирателя.

— Предположим, нападение на Аластора Грюма было твоей собственной инициативой, в таком случае, чьего одобрение так жаждет твое сердце? Чье снисхождение так волнует его? В таком случае был ли с тобой рядом кто-то из соратников? Желали ли вы отыграться за прожитые годы? Отыграться вдоволь за его падение? Однако ты слишком зол на тех, кто не был наказан. Кто не забыл за все эти годы сладкого вкуса свободы. Ты отрекся от них, о чем уже обмолвился. В таком случае мог ли ты действовать самостоятельно во славу своего повелителя? Была бы в таком случае столь крепка связь между вами? Вопрос, кажется, риторический. И ты упиваешься своей защищенностью. Это не была просьба, это был приказ. Но сомнительно и то, что он мог отдать этот приказ еще тринадцать лет назад, если только… — Барти Крауч младший мгновенно побледнел. — Твой хозяин живет и здравствует? — Васильковые глаза директора Дамблдора мерцали давней догадкой, а губы растянулись в полуулыбку, как если бы он столкнулся с затейливой головоломкой, поразившей его воображение и скорбные думы. Альбус Дамблдор кивнул старому аврору и отвернулся от пленного, в котором они больше не нуждались. Дело было сделано.