Пока группа Альфа остается наверху — в демонстрационном зале, среди рвущейся магии, мнемотидов, недвижимо стоящих “спящих” и всего того, что еще может выползти из недр Департамента тайн, — путь для Беты лежит вниз, в лаборатории.
Мысль о том, что именно сейчас происходит наверху, стараются не проговаривать и даже не допускать. Они знают на что шли. Все они.
И W, M и D идут быстро и молча. Бежать здесь чревато последствиями — заплутать здесь легче легкого.
Коридоры… так их называли на схемах. В реальности это слово звучит почти как издевка, ведь на деле это скорее лабиринт: сплетение лестниц, переходов, поворотов и узких пролетов, расходящихся, как паутина, все ниже и ниже. Иногда кажется, что они идут по спирали. Иногда — что возвращаются туда, откуда уже проходили. Стены одинаковые, повороты одинаковые, пол и потолок тоже.
Здесь нет логики. Нет привычной системы. Кто, черт возьми, это вообще строил?!
План В никогда не был “хорошим вариантом”. Они надеялись, что до него не дойдет. Что маховик будет там, наверху, на пьедестале. Что все сложится иначе. Проще. Без этого спуска. Но реальность, как водится, решила иначе.
И все же D не замедляет шага.
Он идет впереди, быстро, уверенно, без тени сомнения. Ни секунды колебаний. Это выглядит почти неправильно. Потому что как здесь вообще можно “знать” куда идти?! Особенно по тем обрывкам карт, что им удалось раздобыть! Их ведь было так мало, даже несмотря на то, какой ценой они добывались все эти годы… Но что если карты устарели? Что, если Департамент Тайн перестроили — ведь могли же за два года!
А D все равно идет.
И его упрямое, почти невозможное спокойствие странным образом передается его товарищам.
Минуты тянутся. Десять? Пятнадцать? Может, больше. Здесь время ощущается плохо.
И вдруг D резко выдыхает:
— Есть…
Он срывается с места, почти бежит, и с силой толкает плечом широкую дверь напротив.
Напрасно. Дверь открылась на удивление легко, выплюнув D на свет и на пол.
Свет приглушенный, но все равно бьет по глазам и D, поднимаясь с пола, щурясь приставляет ладонь козырьком ко лбу, давая глазам адаптироваться.
Высокие потолки. Ровный, теплый свет без мерцания и зеленых отсветов. Широкие окна-панели с выходом на какой-то лес и водопад (видимо для релаксации наблюдателей), гладкие стены, никакой древней каменной кладки — все аккуратное, непривычно современное, как будто они промахнулись этажом и случайно выскочили в маггловский офисный центр.
Прямо над ними табличка с подсветкой “Зона отдыха”. И табличка их не обманывает.
Справа диваны, расставленные полукругом. Низкие столики. Пара фикусов по углам — живых, ухоженных, совершенно не подозревающих, что находятся в сердце Департамента тайн. А вокруг — тишина. Оно и ясно. Полвторого ночи. Лабораторные цеха спят…
Цок.
Команда синхронно устремляет взгляд влево и замечает седую макушку, что секунду назад сидела настолько же неподвижно, как фикус, что взгляд за нее никак не цеплялся.
Там, в углу, где устроена небольшая столовая зона, сидит пожилой мужчина. Удлиненное лицо, очки, короткая аккуратная борода. Он замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на них так, будто надеется слиться со стеной и пропустить ожидаемый вопрос, что он здесь делает в такой час.
Секунда. Вторая. И мужчина сдается и неловко начинает жевать быстрее, виновато улыбается, пожимает плечами и отводит взгляд обратно к тарелке, старательно подбирая последние кусочки картошки.
— Ох… — тихо говорит он, будто извиняясь. — Ну вот. Попался. Ночной жор бывает на редкость настырным гостем... Не говорите коллегам, ладно? Я вас уверяю, дорогие, я всё за собой уберу.
Голос у него по-старческий низкий, говор интеллигентный. Он им совершенно не удивлен, явно перепутав прибывших с очередными сотрудниками Департамента Тайн.
Мужчина поднимается из-за стола и обыденно идет с тарелочкой в руках к мусорным бакам.
Мир не рушится. Сирены не воют. Никто не бросается к тревожным кнопкам.
И на фоне того, что осталось наверху, эта сцена кажется почти издевательски нормальной.
И от этого — почему-то — становится еще тревожнее.
Лаборатории — вот они. И маховик где-то здесь. А перед ними… пожилой ученый, который просто хотел спокойно побаловать себя ночным перекусом.
Для группы Бета:
Вы можете написать личные посты или собрать общий.
Главная задача:
Ученый явно перепутал вас с сотрудниками Департамента Тайн. Узнайте у него где держат маховик.
Дверь закрывается за спиной со звуком валуна, нежно замуровавшего пещеру. Еще один валун Гарнэт чувствует примостившимся на загривке: не найдешь ножа, способного срезать путы - раздавит. Впрочем, их сегодняшний нож - маховик времени и, если они его не найдут, участь их действительно ждет не лучше.
Гарнэт хочется спросить: “Сэм, ты уверен во всех этих поворотах? Сэм, что за одержимая сила ведет тебя вперед? - и в конце концов: - Ты не устал? Все хорошо? Чем тебе помочь?”. Гарнэт хочется увидеть рассеянную и спокойную улыбку, к которой она привыкла за годы, Гарнэт хочется не колебаться и идти вперед без всяких мыслей, как она шла за Марком, когда он предложил инсценировать ее смерть, как шла за Эмс, когда та вернулась в ее жизнь и сказала, что нуждается в помощи. В те времена она еще умела не искать подвоха и не оценивать все свои действия в загубленных душах, но Марк вместо нее убил другого человека - испепелил, как и не было - а Эмс… Гарнэт предпочитала не вспоминать тот случай.
Из пелены задумчивости ее вырывает облегченный шепот:
— Есть… — возвещает Сэм и, проявив недюжинную проворность, первым ломится в ничем не примечательную дверь.
Гарнэт и Марку только и остается, что удивленно переглянуться и броситься следом.
— Мы ведь проводили ему инструктаж, да? — озабоченно спрашивает Гарнэт, когда они нагоняют Сэма и заглядывают в открывшееся помещение.
Палочки в любой момент готовы соскользнуть в ладонь, с губ почти слетают щитовые чары, чтобы прикрыть их протеже от случайной недружественной магии, но… Но.
Пауза.
— Я все понимаю, но это? Как это понимать? — помните прошлый озабоченный вопрос? Забудьте. Вот сейчас действительно озабоченный.
Не должен посреди отдела тайн сидеть дед с картошкой. Неправильно это. Просто неэтично по отношению к вероломным захватчикам! Ты готовишь миллион артефактов, неделями учишь чары, а они что? Что хоть кто-нибудь в мире может противопоставить деду с картошкой?!
Дед то ли слышит ее едва различимое бормотание, то ли сам понимает, как подло с его стороны быть не роботом-убийцей, а обычным дедом, поэтому сразу начинает оправдываться:
— Ну вот. Попался. Ночной жор бывает на редкость настырным гостем... Не говорите коллегам, ладно? Я вас уверяю, дорогие, я всё за собой уберу.
И Сэм, и Марк оторопело молчат, поэтому Гарнэт берет удар на себя. Может у деда хотя бы бейджик есть? Ее взгляд падает к нему на грудь, обнаруживает крошки, не обнаруживает бейджика. Что же за напасть такая?
— Ммм — мистер? Нет, увольте. — Мы тоже вот зашли перекусить. Точнее вынуждено зашли перекусить. Мы не так давно здесь работаем, поэтому заблудились. Вообще-то нам поручили вынести Маховик в смотровую, но мы, кажется, знаем только где он, и совершенно не знаем, где мы, — Гарнэт давит из себя безобидную неловкую улыбку, — Предлагаю равноценный обмен: мы никому не скажем, что крошит по ночам, а вы напомните нам дорогу.
Она борется с желанием вытереть со лба наверняка проступивший пот и косился на Сэма: ну что, засранец, ради этого ты ломился сюда?
— Ах, так вы за ним, — мужчина улыбается, кивает. — Конечно, я вас сейчас провожу. Секунду. — Он подходит с тарелкой к мусорному баку и быстренько счищает с тарелки остатки, смахивая их внутрь черного мерцающего проема. — Представляете, это был сломанный портал, превратившийся в червоточину. Сжирает все, чего касается, а куда девает — неизвестно. Потенциально это материал на Нобелевскую премию, если разобраться в принципе действия и особенностях репликации, а они его в мусорный бак превратили, представляете! Волшебники — поистине чудной народ. — Беззлобно бормочет мужчина, отставляя тарелку на поддон для грязной посуды, а D переглядывается с M и W.
Все всё понимают без слов, и даже ментальные чары здесь не нужны. За последние годы они столько слухов слышали, столько маленьких скрытых доносов получали, о том, что Министерство похищает маггловских ученых и пленит их в лабораториях Департамента Тайн, заставляя работать на благо магического народа и его светлого будущего… А вот и реальность, где первый же кого они встретили, оказался одним из таких похищенных. Сколько же их здесь?
Тем временем мужчина уже двинулся к выходу, жестом подзывая ребят следовать за собой.
— О, чуть не забыл. У вас же наверняка палочки, верно? Их надо сдать вон туда.
Он украдкой кивает на большую табличку над дверью выхода “палочки запрещены” и жестом указывает на металлические шкафчики справа. Прямо под табличкой даже плакат повесили с перечеркнутой палочкой и довольным волшебником, показывающим большие пальцы в знак того, что палочки у него в руках нет и его это очень радует. В контексте главной политики партии, где лозунгом стало “Магия превыше всего”, постер выглядит совсем безумно.
— Простите, сэр, но мы вынуждены оставить палочки при себе. У нас такой приказ. — Без заминки врет Сэм, а мужчина почесывает бороду.
— Ох, ну раз так… Тогда пойдем другим коридором, чтобы не попасть в поле. — Задумчиво кивает, прикладывает свой ключ к двери, открывая ее, и подзывает идти за ним, заворачивая от входа направо. Сам мужчина идет на удивление бодро для своих лет. Возможно, дело в спорте или соблюдении принципов здоровой жизни, но судя по его любви к ночным перекусам — едва ли. Скорее всего его одарили восстанавливающими зельями или чем-то таким. Наверное, такая забота ММ о своих похищенных показалась бы даже милой, если бы не тот факт, что после работы здесь маггловских ученых убивают или выбрасывают на улицы со стертой, почти подчистую, памятью. И этого мужчину, вероятно, ждет та же судьба. Интересно, знает ли он об этом? — задается вопросом D.
— Это им пришлось повесить года полтора назад, — рассказывает мужчина по пути, — когда запустили магно-арковый ускоритель. Удивительная разработка, ничего не могу сказать. Я бы сам с радостью над ней поработал, но там другая команда... Но только они его запустили, как поле искажений накрыло собой половину этого крыла. Ох, шуму было! — Тихонько засмеялся мужчина. — У всех волшебников палочки разом с ума посходили, постреляли, повзрывались…— Говорит он, и тут же мягко уточняет, — Вы не смотрите, я не смеюсь над этим, это было ужасно. Просто после я узнал, что вы, оказывается, умеете конечности отращивать за пару дней, будто ничего и не было. Оказывается, бамбук растет дольше, чем у моего коллеги рука от плеча после взрыва. Ну кто бы мог подумать! Эх, нам бы ваши возможности, хоть капельку! Какой мир бы был…
Поворот за поворотом выводит их в очередной коридор, стирая границы времени и заставляя сомневаться в правильности выбора. W ловит себя на мыслях об Альфе, оставшейся далеко позади, и старается отвлечься чем угодно. Он внимательно рассматривает спины впереди идущих M и D, прокручивает в голове дурацкую песенку, услышанную где-то на улице, чтобы только не зацикливаться на товарищах, оставшихся в неизвестности.
Когда D наконец чуть ли не влетает в просторное помещение, стерильно-офисное и так не похожее на демонстрационный зал, W готов ко всему, но не к тому, что видит.
Пожилой мужчина самого невинного вида тихо уплетает картошку за одним из столов.
Первой мыслью W было: ловушка. Их ждали, а перед ними опытный боец под маскировкой. Поэтому W следит за ним, внутренне напрягшись, ожидая в любой миг знака, атаки — чего угодно. Только лицо неуловимо меняется, расслабляясь, привычная маска министерского сама собой накладывается. Аврор Макнейр не сверлит людей ледяным взглядом и не цедит по слову в год, он ободряюще улыбается дедуле.
Мужчина сбивчиво оправдывается, M берёт инициативу в свои руки и заводит разговор, чем сильно выручает. W сейчас не до болтовни, он наблюдает.
— …Потенциально это материал на Нобелевскую премию, если разобраться в принципе действия и особенностях репликации, а они его в мусорный бак превратили, представляете! Волшебники — поистине чудной народ…
Вот как, значит… Слухи не врут, маггл. Теперь понятно, почему на мою форму не среагировал. W бегло смотрит на товарищей, надеясь, что у них сейчас не сильно ошалевшие лица. Ему становится немного жаль этого человека, и W давит это чувство, напоминая себе, что этот мир — ошибка, которая вовсе не должна существовать, а они здесь для того, чтобы исправить её, вернуть то время, где жизни не являются разменной монетой для машины режима.
Учёный всё говорит, уводя их в новые коридоры, безликие, как и зона отдыха. Одинаковые двери, мёртвый электрический свет.
— Надеюсь, маховик не опасен, как этот ускоритель? Он ведь специально разработан, значит, отличается от стандартных, да? — W задаёт вопрос как будто невзначай, как человек, желающий быть готовым к подвоху и не желающий оторванных рук.
— Ох, еще как отличается! — Возвещает ученый вдохновленно. — Все маховики, известные вашей науке до этого, всегда подчинялись принципу самосогласованности Новикова. То есть по своему основному принципу они не позволяют изменить прошлое, любое вмешательство оказывается частью уже случившейся истории. Но этот прототип не подчиняется принципам Новикова. Он не замыкает временную петлю, а разрывает ее, создавая своего рода ответвление! Фактически — это первый маховик в истории, что действительно позволяет изменить ход событий, а не просто “прокатиться” по предопределенному маршруту.
Сердце D пропускает удар. Они безмолвно переглядываются. Теперь все сходится — вот почему Реддл был так заинтересован именно в нем. Как они и предполагали, хоть и не знали наверняка, этот маховик действительно прорыв.
— Простите, сэр, — начинает он, слегка наклонив голову, — а кто именно его разработал? Я имею в виду, какая команда? Это же, наверное, прорыв десятилетия, если не столетия. Должны быть какие-то публикации, отчеты...
Он старается звучать как обычный любопытствующий младший сотрудник — тот тип, который в любой лаборатории вечно торчит у старших и задает глупые вопросы, пока те не прогонят его. Тип, который старику, наверное, встречался сотни раз за его карьеру. Тип, которого не стоит опасаться. Максимум — отвадить.
И старик клюнул.
Лицо ученого расплывается в улыбке. Теплой, чуть усталой, той самой, которой дед одаривает внука, когда тот наконец-то проявил интерес к чему-то стоящему. Он поправляет очки, и D замечает, как его глаза заблестели удовольствием. Ему давно не задавали таких вопросов.
— А вот это, молодой человек, — произносит старик, понижая голос, словно делится какой-то особенной тайной, — это и есть самое интересное. Видите ли, его никто не разрабатывал.
D на мгновение замирает.
— Как это “никто”? — спрашивает D, и голос его звучит ровно настолько удивленно, насколько должен звучать голос любопытного младшего сотрудника, и ровно настолько спокойно, насколько позволяли нервы. Потому что внутри у него все натянулось, как струна.
— Именно так. — Ученый кивает, довольный произведенным эффектом. — Никто. Точнее… — старик делает паузу, подбирая слова, — Этот маховик не был изобретен здесь. Ни в Департаменте, ни в Министерстве, ни… вообще нигде, что было бы задокументировано. Его оригинальное происхождение неизвестно. Совсем. — Он делает паузу, давая словам осесть, и смотрит на D поверх очков тем пристальным, чуть подслеповатым взглядом, который бывает у людей, привыкших проверять, понимает ли их собеседник. — Вы, наверное, думаете, что я шучу. Я бы сам подумал, что шучу, но это официальная задокументированная версия. Здесь вам все ее подтвердят. Так что наиболее вероятно, что данный маховик — сам по себе продукт разработки из другой временной линии.
D не отвечает. Он просто смотрит, боясь спугнуть лишним вопросом момент и сбить у маггла желание делиться тайнами. Но старик делится ими на удивление легко. Но лишь на удивление пришлого D, не привыкшего к особенностям Департамента Тайн. А вот давно привыкший к здешним порядкам ученый уже давно растерял привычку хранить хоть какие-либо секреты. Ведь он знает, что все, кто не допущен к конкретной тайне, никогда не вынесут ее за пределы Департамента. И что бы он не сказал — система этого места самолично распорядится отпущенным знанием по своему усмотрению. Диковинное положение дел, к которым пожилому ученому пришлось долго привыкать. Но стоило привыкнуть и гложившие его прежде понятия маггловского мира и все тяжести засекреченной информации навсегда оставили его жизнь, вдребезги разрушив личностный фильтр внутреннего цензора.
— Он появился в девяносто шестом, — продолжает старик, и голос его становится еще тише, почти конспиративным, хотя вокруг, кроме них троих, никого нет. — Вскоре после… ну, после той трагедии. В Хогвартсе. Вы же знаете, да? — Он бросает беглый взгляд на M, потом на W, и в его глазах мелькает что-то — не страх, нет, скорее легкая неловкость. Как та, которую можно встретить в глазах иностранного туриста, что не уверен, а правильно ли он рассказывает факты о Колизее коренным итальянцам. — Так вот. Возле тех руин появился человек с этим устройством. Дезориентированный, безумный… Он держал его в руках и твердил одно и то же, снова и снова. Что он опоздал. Что маховик сломан, что он его подвел. Что-то сбивчивое про петлю, про ответвление, но все без конкретики… Там вообще очень невразумительная стенограмма была. — Старик качает головой. — В общем, бедолага явно был не в себе. Я предполагаю, что сломанный маховик мог повредить его рассудок при перемещении, но, разумеется, это лишь мое предположение… Но трагедия в том, что в те времена, как я понял, людей с поврежденным рассудком у вас и так хватало, после того, что случилось. Пол-Британии тогда, видимо, не в себе ходило. Так что его забрали и куда-то определили, наверное, в Сент-Мунго... И все. И больше он в записях не фигурировал, представляете? То есть человека просто потеряли! А ведь это был истинный пользователь маховика. Может даже сам его создатель! Мы могли бы столько всего у него расспросить, узнать, эх... — Ученый раздраженно машет рукой, и ключ на шнурке тихо позвякивает, будто мелко поддакивая своему носителю в его расстроенных чувствах и глубоком и так-то совершенно оправданном неуважении к расхлябанности министерской системы магической Британии девяностых годов. — А маховик... маховик просто убрали в хранилище. И записали его просто как "артефакт неизвестного происхождения". И лежал он там где-то на полке, сломанный и забытый, пока в две тысячи шестом о нем не вспомнили. Тогда же ваше Министерство и стало привлекать нас к разработкам. Я, кстати, был один из первых кого сюда пригласили. — Посмеивается в бороду мужчина, как будто одновременно и хвастаясь и стесняясь. А D лишь поспешно отображает на лице самую мягкую из арсенала своих заготовленных улыбок, поддерживающе кивая, и то и дело поглядывая на старика.
Не похоже, что ученый врал. Вероятно, он действительно верит, что был одним из первых привлеченных к разработкам ученых. Но D знает — это не так. Ведь уже в две тысячи пятом в подполье было достаточно информации о десятках “утилизированных”. О тех магглах, что уже завершили свои разработки или тех, кто просто не смог прижиться в уходящем Министерстве Розье и восходящих порядках пришедшего к власти Реддла.
— Так-с, секунду. — Мужчина прикладывает ключ к двери впереди. — Проходите осторожно, тут порожек. Впереди — зал Вероятностей, так что не пугайтесь, если увидите тени самих себя.
— Простите?.. Тени самих себя? — тянет D вопросительно, а мужчина тихонько посмеивается.
— Ах, звучит, наверное, жутковато, верно? Просто в Зале Вероятностей расположена наша квантовая шахта, — говорит он. Занятно, как все предыдущие изобретения мужчина постоянно описывал через слово “ваши” (волшебные, маговские), но только на квантовой шахте изобретение окрасилось словом “наши”. Было ли это потому что изобретение принадлежало миру магглов в своем концепте или же потому что мужчина был одним из ученых команды, что работала непосредственно над шахтой — осталось неизвестным.
— Если коротко, то внутри шахты установлен квантовый компьютер… Ох, точно. Эмм… Квантовая маготехническая вычислительная машина? — Поправляется ученый, видимо, посчитавший, что иначе пришлые волшебники не поймут, о чем он говорит. — В общем, эта машина постоянно вычисляет состояния ближайшего будущего, а через хрустальный интерфейс проецирует их вниз в виде иллюзий. В одном режиме он показывает практически детерминированное будущее ближайших секунд, в другом — альтернативные варианты при минимальных смещениях решений. Это ужасно любопытно, но наблюдение таких проекций может с непривычки немного дезориентировать, так что просто постарайтесь не обращать на центр комнаты внимание, — мягко советует он и открывает следующую дверь, заботливо приговаривая: — Осторожно, глядите под ноги, здесь ступеньки.
Судя по тому, как настойчиво мужчина обращал внимание группы на особенности напольного рельефа, он сам не раз о них спотыкался.
Зал Вероятностей встретил их сайфайной помпезностью. По обеим сторонам от входа располагались небольшие возвышения-островки с установленными на них столами. Магические и маггловские технологии в этом месте сплелись так тесно, что породили собой какой-то свой уникальный стиль. То тут, то там мерцали синевой какие-то замысловатые интерфейсные панели, в то время как каменный пол густо покрывали выгравированные в нем руны. Потолок в центре зала пробивала круглая дыра, уходящая вверх, словно огромный каминный дымоход. Вероятно, это и была упомянутая квантовая шахта с притаившимся в ее недрах компьютером.
Не успели волшебники сделать и пару шагов, как в зале, на пару метров впереди, появились иллюзии их самих.
Впереди, у стены напротив входа, спиной к ним, стоял еще один ученый, что-то внимательно выписывающий на широкой доске. Услышав шаги позади, он чуть вздрогнул, но даже не обернулся, — как будто не желая отвлекаться от собственных мыслей. А может он не хотел сбивать установившийся режим работы, ведь мгновение спустя его рука, полупрозрачной дымкой, двинулась, вычерчивая на доске невидимую надпись. А за ней, почти синхронно, двинулась и настоящая рука ученого, скрупулезно повторяющая движения за его дублем.
Брови D удивленно поползли вверх, когда он понял, что наблюдает, как ученый списывает решение уравнения у своей собственной временной вариации.
“Интересно, а вариация тоже у кого-то списывает? И где предел этой рекурсии? В мире вообще есть версия этого мужчины, что решил оригинальное уравнение сам?” — подумалось часовику, но он быстро выбросил эти мысли из головы. Не до них сейчас.
Иллюзия их проводника — полупрозрачная, чуть размытая по краям, как отражение в мутном стекле — подняла руку и махнула вправо, к дальнему концу зала. Иллюзии W и M переглянулись — D заметил, как M-дубль чуть приподняла бровь, а W-дубль слегка наклонил голову, — и собранно двинулись в указанную сторону. Шли они как живые: M чуть впереди, W чуть сзади.
А дубль D остался на месте на секунду дольше. Он обернулся — не к товарищам, не к проводнику, а прямо в центр зала, туда, где в потолке зияла круглая бесконечно высокая шахта, уходящая вверх, в ничто. Его глаза — те же глаза, что D видел каждое утро в зеркале, только полупрозрачные, из света и зыбкого марева вероятностей — распахнулись. Не от страха, от осознания. А может даже от мимолетного восторга? Дубль усмехнулся. Тихо, беззвучно, уголком рта, и что-то шепнул себе под нос, а D ясно видел, как губы его копии сложились в пару коротких слов, но звука не было, только форма. Потом дубль развернулся и длинными, спешными шагами, отправился вслед за товарищами.
— Проходите, нам вон туда, — сообщил настоящий проводник, взмахивая рукой в ту же сторону, куда ушли их копии. — Следуйте за ними.
M и W переглянулись — коротко, одним взглядом, — и двинулись за полупрозрачными тенями. D сделал шаг, остановился, обернулся на то место, где только что стоял его дубль, и глянул в центр зала. В шахту. В ровный круг высокого потолка, из которого ровным пульсирующим переливом спускались мягкие световые лучи этого диковинного прожектора реальностей.
— Так вот оно как… — прошептал D едва слышно, оборачиваясь. Его подмывало разбить вероятность и намеренно не совпасть с увиденной секундою ранее собственной копией. Но времени на это не было и он все равно поспешил вслед за товарищами.
И все же, разбиение предопределенности было их долгом чести.
А потому D намеренно и совершенно осознанно, назло всему этому неправильному темному миру, демонстративно и прямо на ходу… почесал нос.
Хотя тот и не чесался.
Иллюзии их копий таяли впереди, достигнув края бросаемой компьютером проекции, и растворялись в воздухе, как дым, пока настоящие трое шли следом за стариком через весь зал. Пожилой ученый вел их мимо островков с мерцающими панелями, обходя рунические узоры на полу с привычной аккуратностью, будто ступал по знакомому маршруту в тысячный раз. D шел следом, и хотя в груди у него все сжималось от желания рвануть вперед, он держал себя в руках — шаг в шаг, не обгоняя, не торопя. Как-никак, пока все идет удачно и не стоит привлекать к себе лишнего внимания.
У дальней стены ученый остановился перед еще одной дверью — на этот раз не каменной, а стеклянной, толстой, с матовой поверхностью, в которой поблескивали встроенные металлические нити. Он приложил ключ к считывателю, и дверь беззвучно съехала в сторону.
А за ней — ничего.
Точнее, так показалось сначала. Перед ним простирался прозрачный коридор — стеклянный, с массивными балками и поперечными перекладинами, уходящий метров на десять-пятнадцать вперед. На другом конце коридора — еще одна такая же дверь, матовая, непрозрачная, с ручкой из какого-то тяжелого сплава.
— Проходите, проходите, — ученый махнул рукой, шагнув на стеклянный пол первым. — Ничего страшного, он крепкий, я по нему каждый день хожу. Держит.
D моргнул, прищурился, и ступил следом, чувствуя, как что-то подкатывает к горлу. Под ногами прозрачный пол, идеально гладкий, а вокруг черная пустота. Словно идешь по тонкому льду над темной водой. Он глянул вниз через собственное отражение и ничего не увидел. Ни дна, ни света, ни движения. Просто черное.
— Осторожно, не смотрите вниз, — предупредил старик, хотя внизу, собственно, смотреть было не на что — там была все та же тьма. — Это технический коридор. Конструкция плавучая, удерживается на гравитационных якорях, так что не шатается, можете не бояться. Просто психологически неприятно.
— А что это за… пространство? — тихо спросил D, и W почувствовал, как его товарищ замедлил шаг.
— Ах, это, — ученый обернулся, поправляя очки, и лицо его озарилось той же теплой, дедовской улыбкой, — изоляционный шлюз, — довольно кивнул старик. Казалось, в отсутствии связи с внуками, отвечать на любопытствующие вопросы молодых людей доставляло ему своего рода удовольствие. — Мы ведь идем в камеру с полным экранированием магического фона. Мы называем ее комнатой нулевого поля. Внутри — абсолютная аркановая стерильность. Ни остаточных полей, ни случайных выбросов, ни фоновых флуктуаций. Никакого магического излучения вообще. Попросту говоря…
— …там невозможно колдовать. — Закончил за него D полушепотом.
— Совершенно верно, молодой человек. — Довольно кивнул ученый. — Совсем. Ни целенаправленно, ни случайно, ни даже рефлекторно. Любая попытка задействовать магию внутри немедленно гасится полем. Но вы не волнуйтесь, это не опасно — просто… бесполезно. Как пытаться зажечь спичку в космосе.
D почти остановился.
— Выходит, маховик... — начал он тихо.
— Да-да. Именно поэтому он там и находится. — Ученый поднял палец, довольный, что его поняли с полуслова. — Сразу после калибровки прибор нельзя держать в обычной среде. Любое случайное магическое поле, любой выброс — даже незначительный, фоновый — способен исказить юстировку. Это все равно что пытаться хранить точно выверенные весы в трясущемся вагоне. А арканическая изоляция — единственное место, где он в безопасности в первые семьдесят два часа после калибровки. Они ведь потратили на калибровку почти восемь месяцев. Восемь, представляете? Так что комната нулевого поля — это не прихоть, это необходимость, сами понимаете. — Старик уже двинулся дальше по коридору, продолжая что-то негромко рассуждать себе под нос о точности настройки и допустимых погрешностях, но D не дослушал до конца. Он остановился. Посмотрел на M. Потом на W. Медленно, едва заметно кивнул и чуть качнул головой назад, в сторону зала Вероятностей. M поняла сразу. W тоже — он лишь чуть приподнял подбородок, и в его взгляде промелькнуло что-то короткое, одобрительное. Никто из них не проговорил ни слова.
D развернулся и пошел назад по стеклянному коридору, чувствуя под ногами ту же глухую, ровную твердость. На этот раз он не смотрел вниз. Каждый шаг отдавался в ушах четким стуком, и с каждым стуком пустота под ногами казалась чуть осязаемее, хотя он знал — это только нервы. Конструкция держит. Якоря держат. Но все равно.
Он перешагнул порог обратно в зал Вероятностей, и воздух изменился — стал плотнее, теплее, наполненнее. Здесь магия все еще была. Палочка в рукаве тут же отозвалась — не дрожью даже, а скорее едва уловимым шепотом, будто успокоилась, вернувшись в привычную среду.
D обернулся. Из-за стеклянной двери, через матовую поверхность виднелись едва различимые силуэты товарищей.
Да. Не стоит им всем троим заходить в нулевое поле. Не похоже, что старый ученый ведет их в ловушку. А если бы и так — не стоило бы ему тогда сообщать о чарах блокировки магии. Но все-таки приходилось оставаться осторожным. И по эту сторону коридора D их магическая поддержка.
Тем временем, на другой стороне стеклянного коридора, старик протянул руку к тяжелой матовой двери и потянул ее на себя. Она поддалась легко, как будто ее вовсе не запирали. Ни щелчка, ни шипения, ни мерцания рун. Просто тяжелая створка отошла в сторону, и за ней открылось пространство, от которого у W перехватило дыхание.
Белое. Сплошное белое. Стены, пол, потолок — все одного цвета, ровного, матового, без единой тени. Свет лился отовсюду — не от какого-то конкретного источника, а как будто сами поверхности светились изнутри. Потолок уходил высоко вверх, выше, чем казалось возможным в подземном комплексе, и терялся где-то в белой дымке. Воздух был неподвижный, но будто разряженный. Непривычный.
И тишина. Такая тишина, что в ушах звенело.
W сделал шаг внутрь, и сразу почувствовал — нет, не почувствовал, а скорее ощутил отсутствие. Как будто что-то выключили. Что-то глубинное и жизненно важное, что-то, что всегда было фоном, базой, самой почвой под ногами. Магия. Ее здесь не было. Совсем. Ни остаточных вибраций, ни фонового гула, ни того едва уловимого давления на барабанные перепонки, которое сопровождало его всю жизнь, даже во сне. Здесь было пусто. Совершенно, абсолютно, до тошноты пусто. Он знал, что это значит — теоретически знал, читал, слышал от старика. Но знать и ощутить — это две разные вещи. Воздух был мертвым. Не холодным, не горячим — просто мертвым, как вакуум, как будто кто-то вытянул из него все живое, оставив только пустую оболочку. Кожа на руках казалась чужой, чуть онемевшей, и палочка в рукаве молчала — не шептала, не дергалась, не подавала ни единого признака жизни. Она была просто куском дерева. Просто искусно отесанной мертвой веткой. W глотнул, и слюна прошла по горлу с непривычным усилием, будто воздух стал суше. Или, может, это просто казалось.
Прямо перед ними, от самой двери шлюза, белой прямой дорогой вперед тянулась платформа балкона-галереи — длинная, ровная, прилегающая к бесконечно высокой стене справа. Белая, как и все остальное, и такая же гладкая. Слева от балкона виднелся пустынный световой зазор расположенного ниже зала, спуск к которому создавали две белые одинокие лестницы, спускающиеся симметрично вниз, параллельно друг другу, образуя вместе с мезонином что-то вроде буквы П. Ступени были широкие, невысокие, без перил — просто белые плоскости, плавно переходящие одна в другую.
W почувствовал, как сердце ударило один раз — тяжело, глухо, как молот по наковальне. Вот он. Прямо здесь. Совсем близко. После всего — после месяцев планирования, после бессонных ночей, после того, как они пробирались сквозь лабиринты — он здесь. Просто стоит на постаменте, как музейный экспонат, как что-то, что можно взять рукой.
— Ну вот и пришли. Осторожненько, не поскользнитесь. — Буднично кивнул ученый, медленно спускаясь по ступеням ближайшей лестницы. — Семьдесят два часа он уже отстоял, так что выносить его уже можно без страха, но я бы все равно советовал вам держать его под куполом. Так надежней будет. — Продолжал советовать мужчина, бодро семеня вниз и украдкой поглядывая на M, как будто женщина в этом вопросе у него вызывала больше доверия, чем ее воинственно выглядящий спутник. — Я знаю, что у вас там демонстрация намечена, но все-таки скажите там вашим, чтобы не трогали его без надобности. А то еще…
Тихий поток мыслей ученого быстро сошел на нет, когда он обернулся к постаменту и нервно прижал очки плотнее к переносице, вглядываясь в округлый объект на постаменте.
— Погодите-ка… Что за… — Запинаясь пролепетал мужчина, спеша к постаменту, на ходу протирая очки трясущимися руками и отчаянно не желая верить своим постаревшим глазам.
На постаменте лежал грейпфрут.