В 1947 году двое магов покинули Поднебесную навсегда, оставив часть своей души и веры в землях, что сами от них отвернулись.

Семья Ли происходит из образованного и почитаемого древнего клана. Некогда предки Ли Вэя построили целую империю благодаря своим знаниям в делах китайской народной медицины. Конечно, без магии не обошлось: помимо редких растений и трав, их клан использовал магические предметы и амулеты в своих обрядах.

Но время шло, и как социальный, так и политический уклад страны стал меняться — с чем были согласны не все.

До этих событий глава семейства Ли Вэй — в будущем дедушка Сабрины по материнской линии — полностью погрузил себя в своё наследие, а именно в изучение магических артефактов и их свойств, пока его жена взялась за медицинские свитки, позже открыв свою лавку. Он знал каждую мелочь, даже тайны, которые сокрыты от тех, кто считает некоторые из них простыми безделушками.

Политика давила, ужесточалась, контролировала: быть обособленным со временем стало опасно, а не просто порицаемо. Конфуцианство и ранее диктовало идеи коллективизма и сплочённости, но в разгар гражданской войны общество накалилось до предела.

«Ты нужен стране! Твоя магия важна! Так поделись же ею с товарищем!»

Подобные лозунги были повсюду: теперь хранить что‑то для себя считалось предательством. Ведь любые ресурсы могли изменить ход битвы и целой истории. Либо делаешь выбор — на чьей ты стороне, либо ты против всех, а значит — «ханьцзянь», изменник.

Эти события привели к незаконной торговле. Волшебные эликсиры, книги, те самые безделушки — всё проходило через чёрный рынок. И некогда уважаемый человек высоких нравов стал торгашом. И пусть это звучит не так презентабельно, деньги там водились большие. Ли Вэй осознанно пошёл на риск: на вырученные деньги он давал взятки, лишь бы его семью и реликвии не трогали какое‑то время.

Его жену Юй такой расклад не устраивал. Она не хотела всю жизнь прятаться, бояться завтрашнего дня и не знать, вернётся ли муж домой после очередной сделки. К тому же она была беременна и волновалась, что станет с их ребёнком.

Её лавка с зельями, которая находилась в самом сердце Гуанчжоу, вскоре закрылась. Клуб, который она основала для знатных семей по домашнему обучению магов, тоже просел: приоритеты людей изменились, а недоверие к ближнему возросло.

Не желая больше находиться в подвешенном состоянии, семья Ли связалась с давним другом семьи — Генри Эшфордом. На тот момент ещё молодой, но специфичный по натуре волшебник уже занял место в Министерстве магии. Их знакомство произошло благодаря «Отделу международного магического сотрудничества», в котором поколениями строили свою карьеру Эшфорды.

Семья Ли часто бывала в Великобритании, налаживая международные связи, обмениваясь опытом и знаниями. Это было полезно для обеих сторон.

Генри согласился помочь Ли выехать из страны и обосноваться в Лондоне — благо денежных средств у семьи с Востока было достаточно.

Здесь не было дружбы или привязанностей — лишь сухой расчёт, взаимовыгодное сотрудничество.

Эшфорды предлагали Ли поддержку в магическом сообществе Великобритании, а также обязались взять на себя вопросы по сохранности реликвий и доступ к безопасным помещениям. Семья Ли в ответ согласилась на брак между их детьми — что позволило Эшфордам беспрепятственно пользоваться знаниями и артефактами Ли.

Ли Шэн тогда только появилась на свет; позже родители дали ей второе, британское имя.

Элеанор, жена Генри, отнеслась к новости взволнованно: ей было страшно и больно за сына. Неужели они имели право решать за него?

Муж же, напротив, скорее видел в этом больше плюсов и распылять себя на излишнюю рефлексию не планировал.

Как бы это ни звучало жестоко, другого выхода не было. Ли понимали, что так они смогут продолжить род и своё наследие — пусть и на чужих землях.

Эшфорды же хотели получить больше влияния за счёт брака и архива, в котором в будущем планировали совместить «сокровища» Китая и свою родовую историю. К тому же обе семьи были чистокровными, что тоже повлияло на финальное решение.

Обосновавшись в пригороде Лондона, Ли не забыли о своих традициях и ценностях. Говорили дома только на китайском, отмечали привычные им праздники и чтили прошлое.

Благодаря связям Генри, Ли Вэй начал новую ветвь своей жизни: сотрудничество с «Отделом магического образования» помогло ему не потерять лицо и статус. Он проводил лекции и давал оценку найденным артефактам на подлинность.

Договорённости были соблюдены: свадьба между Джонатаном Эшфордом и Викторией Ли состоялась. И здесь история их семьи только начинает набирать обороты.

Сабрина росла в доме, где порядок и дисциплина были неотъемлемой частью жизни. Мать следила, чтобы дочь с ранних лет знала каждую семейную традицию, каждый ритуал и правильное слово, обучая её китайскому. Древние ритуалы стали обязательной частью воспитания — как и ежедневное повторение молитв предкам или расстановка талисманов в строго определённом порядке.

Для властной и местами жёсткой Виктории подобное не казалось лишним: она знала историю своего рода, чем её родителям пришлось пожертвовать — и чем пришлось пожертвовать ей. Её муж Джонатан всегда был слабохарактерным и мягкотелым человеком. Иногда в порывах сильного гнева она с оскорбительным тоном говорила:
— Ведёшь себя как магл!
Ей хотелось его унизить — она знала, на что давить.

Взяв весь дом под свой контроль, Виктория активно продвигала собственную культуру и никогда не звала дочь по британскому имени — только Мэйлинь. Она знала, что дочери интересен французский, но не придавала этому значения, считая, что Мэй должна уделять больше внимания своим корням. Пытаясь учить язык самостоятельно, Мэйлинь особых успехов не добилась: понимает лишь базовые конструкции и фразы. Чему мать несказанно рада — ведь для неё это бесполезная трата времени.

Находясь в подобной обстановке, ещё юная Мэй старалась не ошибаться, но с каждым днём чувствовала всё сильнее, как под этим идеалом сдержанности растёт тревога. Ошибка казалась позором не только перед матерью, но и перед целой линией предков.

Когда Сабрина была совсем маленькой, Китайский Новый год был для неё самым волшебным временем в году. В те дни дом наполнялся запахом мандаринов, воскуренных благовоний и звоном колокольчиков. Она помогала бабушке Юй наклеивать на двери красные свитки с иероглифами удачи, расставлять по дому чаши с рисом и монетами для процветания. Бабушка говорила, что если сделать это, духи благословят их семью на весь год.

Сабрина тогда верила каждому слову — потому что бабушка улыбалась мягко, а мать впервые не спешила её поправлять. И хоть Сабрина не знала, её мать чувствовала себя отвратительно в эти моменты: всю свою любовь Юй отдала внучке, но не дочери.

Те времена и сам переезд оставили свой отпечаток на каждом. Когда Вэй умер, его жена стала чаще приезжать и навещать Сабрину. Она хотела наверстать упущенное — пусть и не с дочерью.

Перед смертью бабушка вручила внучке изящную шпильку, сказав, что она должна помнить свои корни, даже если мир вокруг забудет. С тех пор шпилька всегда была при Сабрине. В обычные дни она вплетала её в волосы почти машинально — не как украшение, а как напоминание о той единственной женщине, чья строгость никогда не переходила в холод.

Отныне праздник стал другим. Виктория всё делала как надо — слишком точно, без души, превращая каждое действие в экзамен. В тот год Сабрина должна была провести небольшой обряд очищения: зажечь благовония и перелить воду из ритуального сосуда в чашу. Её руки дрожали, тяжёлый взгляд матери только отвлекал — и тонкий фарфор выскользнул, разбившись о каменный пол.

В комнате повисла тишина. Мать обернулась медленно, с таким выражением, будто в осколках лежала не просто вещь, а их честь.
— Ты осквернила подношение, — тихо сказала она.
Потом последовала пощёчина — резкая, сухая, точная, как наказание за святотатство.

Сабрина не заплакала. Только посмотрела на отца. Он стоял у двери, неподвижный, с опущенными глазами — ни слова, ни жеста. В тот момент девочка впервые поняла, что его молчание — не защита, а равнодушие.

Отец просто стоял, не сказав ни слова. Это не семья, а сцена, где каждый должен играть свою роль: Виктория — верная, любящая жена и заботливая мать на людях; отец — кормилец семьи с хорошей должностью, который сделает всё, чтобы его девочки были счастливы; Сабрина — пример для подражания и гордость, их маленькое счастье. Занавес.

Она научилась быть безупречной, но внутри копила злость и презрение — к себе, к ним, к дому. После этого Китайский Новый год стал для неё чужим. Она всё ещё помогала готовиться: полировала амулеты, раскладывала рис, кивала матери. Но где‑то глубоко внутри ощущала, что духи, которых она так почитала с бабушкой, отвернулись от них навсегда.

Среди суеты и вечных указаний в доме было одно место, что по‑настоящему откликалось сердцу. В подвале, за защитными заклинаниями, находился архив, полюбившийся Сабрине.

Он был её миром: полки, на которых пылились старые книги, гримуары, артефакты в витринах, обёрнутые в ткани с рунами защиты, семейное древо. Она любила просто сидеть там, гладить обложки пальцами, рассматривать каллиграфию на пожелтевших свитках. Всё это пахло историей, смыслом и чем‑то гораздо большим, чем ссоры родителей и холодные семейные ужины.

Это был не просто кладезь знаний, но и целая история двух семей, переплётшаяся воедино.

Архив был закрыт для посторонних, но члены семьи могли посещать его в любое время. Исключением являлись согласованные встречи Виктории с представителями других семей. Она предоставляла информацию из книг, которыми были забиты полки, или делилась зельем, приготовленным на основе семейного рецепта.

Платно или за услугу — за этим уже следила Элеанор. Она чётко объясняла невестке, с кем можно сотрудничать, кому стоит уступить, а с кем лучше не иметь дел.

Элеанор не вмешивалась в семейный уклад сына и уделяла Сабрине столько времени, сколько хотела и могла. Смерть мужа её подкосила — она полностью закрылась в себе, её интересовало лишь его наследие.

Однажды, копаясь среди стопок бумаг, Сабрина нашла несколько толстых томов, перевязанных чёрной лентой. На корешке было выведено: «Дневник Генри Шона Эшфорда».

Сначала она открыла его из любопытства, но очень быстро втянулась. Писал он живо, образно. В детстве дед мечтал стать писателем, но выбрал службу в Министерстве. Его строки были полны сомнений, размышлений, тонкой иронии. Он рассуждал о природе магии, о свободе, о праве волшебников быть выше ограничений, об отмене статуса секретности.

В одном из томов Сабрина впервые встретила имя Геллерта Гриндевальда. Генри не восхищался им открыто, но писал с интересом, без осуждения. Он задавал вопросы, на которые и спустя десятилетия нельзя было ответить просто:

Что делает заклинание тёмным?
Почему страх сильнее любопытства?
Кто должен быть во главе всего сущего?

Эти строки будто оживали в воображении. Она не видела в них злобы — только стремление понять.

С тех пор Сабрина всё чаще возвращалась в архив. Она начала искать другие источники: книги, письма, воспоминания о том времени. Её интерес не имел цели — просто ей казалось, что дед говорил с ней через бумагу. Ведь при жизни им не удалось встретиться: Генри Эшфорд покинул этот мир до её рождения.

Он писал о тёмных, запретных заклинаниях. Ему нравилось изучать тех, кто их использовал. Генри описывал разные случаи из своей биографии и даже те, где ему доводилось общаться с некоторыми представителями преступного мира. И хоть сам он никогда не использовал проклятия, его любопытство было велико. И оно передалось его внучке.

Виктория знала о дневниках и о позиции Генри. Пока он был жив, она поддерживала его размышления, за что получила полное доверие и благосклонность с его стороны. Однако годы в Британии научили её осторожности: слишком много слухов, слишком много чужих глаз. После поражения Гриндевальда даже намёк на сочувствие к нему или интерес к его идеям мог обернуться роковой ошибкой.

Поэтому, хотя дочери она и позволяла читать старые дневники, каждое упоминание Гриндевальда сопровождалось жёстким предупреждением:
— Это можно знать, но нельзя произносить.

Сабрина с детства чувствовала этот парадокс: мать позволяла ей изучать запрещённое, но запрещала думать вслух.

День был обычным, пока мать не потребовала, чтобы Сабрина безошибочно назвала все ингредиенты старинного эликсира. Ей было девять. И последнее, чего хотелось в этом возрасте, — учиться, а тем более зазубривать материал.

Девочка запуталась, и мать заставила её переписывать рецепт. От усталости и напряжения болела голова, рука затекла, а от вида похожих друг на друга символов уже сводило живот.

«Сколько прошло времени? Когда был обед? А когда ужин?» — проносилось у неё в голове.

Виктория резко ударила по столу, приводя дочь в чувство. Чернильница опрокинулась, а на идеально выведенном тексте показались неприятные кляксы.

— Переделывай, — сказала мать. — Пока не будет идеально.

Внутри всё бушевало от гнева и усталости. Сабрине просто хотелось отдохнуть, посидеть в тишине и, желательно, в одиночестве. Она сделала нервное движение плечом, сбрасывая напряжение. Успокоившись, девочка начала всё сначала. Когда остался последний иероглиф, рука предательски соскочила. Сил не было.

Страх и отчаяние уже сжимали её сердце в тиски. И в тот момент на бумаге проявился последний, недописанный ею символ. Перо всё сделало за неё — плавными и точными движениями оно самостоятельно закончило рецепт.

Конечно, Сабрина знала, что она ведьма, но в этот момент была приятно удивлена — она была в восторге. До этого её магия не проявляла себя, и родители постоянно давили на неё, ожидая, что способности проявятся чуть раньше.

Впервые на лице матери показалась улыбка.

Письмо из Хогвартса стало для Сабрины неожиданностью, а для матери — скорее неприятной. В семье Ли детей не отправляли в школы: бабушка Сабрины сама обучалась дома под наблюдением наставников и родственников; свою дочь она также оставила на домашнем обучении, полагая, что чужие методы воспитания лишь развращают характер. Поэтому в планы Виктории Шэн волшебная школа не входила. И Мэй с детства была готова к тому, что это коснётся и её.

Но на этот раз отец настоял. Это был единственный случай, когда его слово оказалось решающим. Он сам когда‑то учился в Хогвартсе, в Слизерине — как и его отец, — и считал, что традицию нужно продолжить.

Мать, стиснув зубы, согласилась. Она не видела в этом смысла, но рассудила, что, возможно, школа даст дочери то, чего не могли дать частные уроки, — а именно связи. А в её мире связи иногда значили больше, чем знания.

Сабрина восприняла новость без особой радости, но не из‑за обучения и уроков, а из‑за перемен. Первые дни в Хогвартсе были для неё испытанием: слишком много шума, суеты, спонтанности. Она держалась прямо, говорила вежливо, выбирала слова аккуратно, вызывая у однокурсников уважение — но и настороженность. Старательно повторяла привычные домашние шаблоны: ровная осанка, учтивый поклон, отточенная дикция.

Поначалу её единственным знакомым стал Томас Уорд — полукровка с Хаффлпаффа. Внимательный, улыбчивый мальчик, которому, казалось, действительно было интересно её слушать. И хоть он был с другого факультета, это не мешало им общаться.

Сабрина видела в нём друга, с кем можно обменяться мыслями, не опасаясь упрёков матери. Она ждала, когда кончатся каникулы и они снова встретятся. Дети проводили много времени вместе: помогали друг другу с домашними заданиями и просто веселились. Поскольку Сабрина разбиралась в зельеварении чуть лучше, то без труда подсказывала Томасу, что нужно добавить, чтобы спасти ситуацию, когда его котелок начинал подозрительно бурлить.

У них были собственные жесты, словечки и даже секреты. Раньше ведьма ни с кем не делилась своими мыслями, но ему хотелось доверять. 

На Рождество Сабрина подарила Томасу фигурку черепахи, которая означала величайшую защиту. Конечно, сама фигурка не несла в себе магических свойств, но хранила пожелание от близкого друга.

Но детство — это не навсегда. С каждым годом и новым курсом появлялись более взрослые увлечения, разговоры, желания и проблемы. И не всегда их приоритеты были схожи.

Пока мысли Томаса занимали финансовые вопросы, помощь семье на ферме, банально — покупка новой школьной формы, Сабрина задавалась иными вопросами. Она продолжала изучать свитки и природу магии, ей хотелось разобрать каждый символ, каждый иероглиф — и это было единственное, о чём она говорила. Полностью погрузившись в свой собственный мир, она не задумывалась о базовых потребностях. Да и зачем? Они ведь были полностью закрыты её семьёй.

Дети не понимали друг друга и в силу возраста не знали, как это исправить. Раздражение росло, они отдалялись; оба чувствовали, что «что‑то не так», но совместное прошлое продолжало удерживать их рядом.

Переломный момент настал, когда оба перешли на третий курс. На подаренные родителями деньги юная волшебница чётко решила для себя: их дружбу нужно спасать. И если причиной были финансы, то почему бы не помочь близкому другу?

Она знала, что Уорды — завсегдатаи в «Секонд‑Хэнд Робес», — и решила купить Томасу новую школьную форму в «Мантии на все случаи жизни». Этот жест не был поводом унизить или показать свою значимость и силу: для неё это была обычная покупка — как если бы Сабрина поделилась с Томасом повторкой из «Шоколадной лягушки». Но она понимала, что для него это затратно.

Всё пошло не по плану. Желая сделать сюрприз, девушка ненароком навлекла на Томаса колкие смешки в спину и косые взгляды. Он был чужим в этом месте, несуразным. Это чувствовал он — и это поняла она, хоть и не сразу. Сутулый, в подержанной одежде, кое‑где виднелись заплатки, а цвет был совсем выцветшим. А вокруг — люди словно куклы на витрине: отглаженные рубашки, накрахмаленные воротники и белоснежные улыбки.

Она видела, как ему неловко, как друг прячет взгляд и постоянно оборачивается. Сабрина хотела было что‑то сказать, но, не выдержав стресса, Томас вышел из лавки и отказался от покупки. Для него это было унижением. Для неё его поступок — неуважением. Ведь она хотела как лучше!

Каждый думал о своём. И пусть Сабрина не знала, но Томас в этот момент её ненавидел. Он был уверен, что она намеренно показала ему свой мир — мир, где, если блузка рвётся, покупают новую, а ботинки — твоего размера, а не на вырост.

Да, всё точно пошло не по плану.

На четвёртом курсе, когда Сабрина готовилась к итоговому экзамену по зельеварению, всё окончательно обвалилось. Это был предмет, где она обычно блистала: внимательная, точная, с почти инстинктивным чувством пропорций. Томас по своей привычке просил помочь — то с ингредиентами, то с записями. Сабрина делилась, не видя в нём угрозы.

В день экзамена она, как всегда, работала собранно и сосредоточенно. Всё шло идеально, пока в финальный момент зелье внезапно не свернулось, потемнело и начало испускать неприятный запах. Она не поняла, как это могло произойти: каждое движение было верным. Профессор Снейп посмотрел на неё разочарованно и снизил оценку — и всё, чем Сабрина гордилась, рухнуло за секунды.

Позже она узнала правду: одноклассница проболталась. Томас, воспользовавшись моментом, подменил флакон с её эссенцией рябины на неверно приготовленный. Её труд оказался испорчен, а его зелье — образцово выполнено.

Сабрина получила выговор и наказание от матери, узнавшей о провале: всё лето она провела дома, переписывая каллиграфией рецепты и составы зелий. Виктория напомнила ей про первый магический опыт и специально выбрала подобное наказание.

Когда они вернулись к учёбе, Сабрина хотела с ним поговорить, понять, что пошло не так. Но он лишь холодно смотрел — так, как обычно смотрела мама. Это были не его глаза: она ведь помнила, как было раньше!

Их диалог длился недолго. Ведьма узнала, что рассказы Сабрины о доме и детстве вызывали в Томасе не грусть, а зависть. Выросший в самой обычной семье, донашивая вещи старших братьев, Уорд не понимал, как эта девчонка смеет жаловаться. Это чувство росло постепенно: в детстве он ещё не осознавал, насколько их социальный статус разнился, но, став старше, это давило, разрушая всё хорошее, что они выстроили вместе.

В этот момент что‑то в юной волшебнице надломилось. И нет — осанка по‑прежнему была ровной, а каждый шаг выверенным. Но что‑то внутри было сломано. Словно кто‑то переключил рубильник: теперь глаза застилали не слёзы, предательски собравшиеся в уголках, а чистая ненависть — настоящая и неконтролируемая злость, которую все эти годы она старалась сдерживать.

Ей надоело, что кто‑то смеет так на неё смотреть, а тем более — так говорить. И в этот момент от старой Сабрины ничего не осталось. Обида переросла в ярость.

Она начала мстить. Сначала тихо: слова, намёки, язвительные замечания при других. Её красота и острый язык делали остальное — люди верили ей, даже не задавая вопросов. Томас быстро потерял доверие одноклассников.

Сабрина действовала хладнокровно и сдержанно, наслаждаясь тем, как его уверенность растворяется на глазах. Манипулируя другими, используя уловки, она пускала разные слухи. Всё началось с истории, как Томас якобы издевается над первокурсниками, затем плавно перетекло в списывание на экзаменах. Везде, где могла, она старалась его подставить. Так она и обрела новое прозвище — сплетница.

Когда ведьма полностью обросла новой бронёй и стала «типичной слизеринкой», Томас сам пришёл к ней. Он знал, кто за всем этим стоит, и боялся. Ему было страшно, что ещё сможет придумать Сабрина и не вмешаются ли её родители в их конфликт.

После уроков в астрономической башне он набрался смелости и подошёл. Сказал что‑то невнятное, вечно проглатывая слова:
— За что ты так со мной? Разве мой поступок стоит того, чтобы так издеваться? Ты победила, я отчисляюсь. Просто хотел, чтобы ты знала. Это невыносимо.

Она посмотрела на него, улыбнулась и плавно поправила волосы. Голос был мягким и тягучим, словно кошка мурлычет на коленях хозяина:
— Такая участь закономерна для тех, у кого грязная кровь.

Это был конец их истории. Финальная точка.

Томас достал из кармана фигурку черепахи и вложил её Сабрине прямо в руки — без слов. Она видела, как дрожат его губы, как парень сдерживается и нервно подрагивает.

На улице шёл снег, его было слабо видно, но окна уже покрылись лёгким инеем. По телу Сабрины пробежали мурашки, но виной был вовсе не холод.

Через пару недель семья Уордов уехала из Лондона, решив начать новую жизнь. Никто об этом не говорил, словно Томас был незнакомцем.

Но теперь Сабрина не верила в дружбу, только во взаимовыгодные отношения. И если кто‑то думал иначе, то заблуждался. Она не разрушала иллюзии, просто умела жить с ними. Хотя в глубине души девушка всё ещё хранила те воспоминания, что связывали её с улыбчивым мальчиком с Хаффлпаффа.

В начале осеннего семестра — в год, когда Дурмстранг и Шармбатон прислали учеников на Турнир Трёх Волшебников, Сабрина получила первые письма. Их приносили обычные школьные совы вместе с общей почтой во время завтраков. Конверты были одинаковые: плотная кремовая бумага, без подписи, без печати, без обратного адреса — только её имя.

Сначала она не придала значения. В первом письме было всего несколько строк:

«Tu es plus belle quand tu es en colère.» — Ты красивее, когда сердишься.

Это показалось ей скучной попыткой флирта. Она небрежно сложила письмо и выбросила его в мусорный ящик рядом с выходом из Большого зала.

Следующие два письма приходили также — несколько комплиментов, пара фраз:

«Ma chérie, моя милая, твои глаза — как обожжённый янтарь. Опасно смотреть слишком долго.»

«Ты прошла мимо и пахла жасмином. Я впервые понял, что можно ненавидеть цветы — потому что они не заслужили быть похожими на тебя.»

Французские слова повторялись. Ей это показалось пустым вниманием от того, кому нечем заняться. Она просто перестала открывать письма сразу — бросала в сумку и забывала. Сабрина начала думать, что это мог быть ученик из Шармбатона, но ни с кем из них она не общалась и даже пересекалась редко.

Письма появлялись постоянно — то в сумке, то вместо закладки в учебнике:

«Когда ты наклоняешь голову, волосы падают слишком красиво. Иногда хочется взять прядь в руку и не отпускать, а может, намотать на кулак, дёрнуть со всей силы, чтобы ты визжала? Когда‑нибудь я так и сделаю. Ты будешь не против?»

Она раздражённо закатила глаза. Какие‑то подростковые фантазии. Вымученный флирт — это стало выходить за рамки дозволенного. Даже если какой‑то мальчишка так озабочен ею, ему стоит держать себя в руках. Постепенно раздражение сменилось злостью. Эти слова, фразы вызывали мерзкое и липкое ощущение — она чувствовала себя грязной.

К тому же она обратила внимание на еле заметную деталь: каждый раз почерк был разным. Не настолько, чтобы бросалось в глаза, но если присмотреться, складывалось впечатление, что пишет это не один человек — или ему кто‑то помогает?

Четвёртое письмо ожидало Сабрину в общей гостиной. Никаких следов того, кто его положил. Сабрина вскрыла конверт и прочла:

«Ты сильно раздражена сегодня. Интересно, из‑за кого? Или из‑за того, что снова пила настойку? Ах, ma chérie, когда ты уже подберёшь дозировку? Разве не знаешь, что может быть обратный эффект?»

Эта строка заставила её остановиться.

Про успокоительное никто не знал. И уж точно никто не должен был знать, что она принимала его утром: сказала, что болит голова, и отпросилась — это не должно было показаться подозрительным.

Сабрина сожгла письмо в камине, но впервые задумалась: кто может так внимательно следить за ней — и зачем? Она посмотрела по сторонам — письмо удачно ждало её тогда, когда все разошлись по комнатам. Неужели отправитель сам не хотел, чтобы письмо случайно прочёл кто‑то другой? К чему тогда такой риск?

Именно тогда она впервые подумала о Рафаэле Грейвсе. Он умел прекрасно подделывать почерки — его самопишущее перо запоминало их и каждый раз выводило буквы по‑разному. Он знал французский. Он мог легко следить за ней — оба жили в подземельях. Он был достаточно тихим, незаметным, но она и раньше замечала его полупустой взгляд, задумчивый, направленный на неё.

Однажды вечером Сабрина открыла дневник. Чернила легли резкими, прямыми строчками:

«Если это Рафаэль — я заставлю его пожалеть. Он думает, что играет со мной. Он ошибается. Если бы было можно, я бы использовала империо. Чтобы он сам признался, сам пришёл, сам упал на колени. Его нужно заставить раскрыть правду!»

Она не подошла к нему сразу. Сначала наблюдала. Причина была проста — гордость. Если он правда писал это, спрашивать означало бы признать, что письма её задели, что они её трогают, волнуют. А если он расскажет остальным? Сабрина не хотела давать такой власти над собой.

Последнее письмо лежало у неё в комнате — на подушке. Соседка уехала, в комнату никто не мог просто так попасть. Не медля, Сабрина принялась читать:

«Ты слишком быстро ходишь по коридорам. Это раздражает всех, кроме меня. Я мог бы ходить за тобой весь день. На тебе хорошо смотрится усталость, куда ты так спешишь? Не притворяйся, что не замечаешь взгляды. Ты любишь их.
Интересно, как ты плачешь? Я бы посмотрел. Может, как‑нибудь довести тебя до подобного состояния… Я мечтаю об этом!
Le maître est celui qui donne l’ordre. Хозяин — тот, кто отдаёт приказ.»

Она сидела у стола и пересматривала последние два письма. За дверью комнаты кто‑то прошёл — шаги были чёткие, ровные. Она подняла голову, дослушала, пока звук не исчез.
Не знала кто пишет, только подозревала. Но была уверена, что этот человек слишком близко. И она собиралась это исправить.

Новая запись в дневнике:
«Мне нужно перестать реагировать эмоционально. Он рассчитывает на это. Я должна определить, какую цель он преследует — власть, контроль, провокацию или информацию. На следующей неделе попробую изменить маршрут перед сном. Если он адаптирует поведение — это подтвердит хладнокровие. Если нет — значит, он импульсивен. Это важно.

Когда я читаю письма, у меня возникает мысль: насколько легко было бы заставить автора говорить правду? И насколько быстро он бы начал умолять, если попробовать круцио хоть на пару секунд? Странно, что закон защищает тех, кто провоцирует, а не тех, кто отвечает.

Есть такое заблуждение: что магия определяет мораль. Но заклинание — это инструмент. Ступка не виновата, что в ней измельчили яд. Я хочу понять, почему общество выбирает закрывать глаза на лицемерие. Почему кто‑то может вести себя подобным образом, и даже в теории его нельзя наказать по‑настоящему? Убить можно любым заклинанием, если понимать, что делаешь. Запреты — инструмент для удержания власти, не более.

Каждый говорит о непростительных заклятиях как о чём‑то чудовищном. Но их сила в предсказуемости результата. Экспеллиармус может не сработать. Конфундо тоже. В мире слишком много переменных. Иногда надёжность — это единственный разумный выбор.

Иногда мне кажется, что люди сами просят об этом… Если можно было бы… я…»

Строчки оборвались. Сабрина аккуратно сложила оставшиеся письма в один конверт и спрятала их в ящик стола, закрыла защёлку и прошептала:
— Если я тебя поймаю… молись, чтобы я была в хорошем настроении.

Паранойя стала тенью — она оглядывалась чаще, чем хотелось бы признать. Но никому об этом не сказала.

Письма перестали приходить — тайный отправитель на время затих.

Но это была война.
И Сабрина собиралась выиграть.

Спустя некоторое время поисков он протянул ей палочку:
— Тис… Очень редкое дерево для молодой ведьмы. Его сила глубока, но спокойна, как сердце, что бьётся тихо, пока не потребуется участить пульс. Сердечная жила дракона усиливает это, требует дисциплины и хитрости. Она создана для точного и целенаправленного волшебства. Вы… подходите друг другу.

Сабрина слегка поклонилась и, держа палочку, ощутила странное сочетание уверенности и напряжения. Это был первый настоящий шаг в её магическую жизнь, и она уже знала, что сила этой палочки потребует от неё решительности.

Олливандер улыбнулся: он видел, что в руках Сабрины палочка отозвалась мгновенно — как будто сразу признала своего владельца.